ОБЗОР “ЛИТТОЛСТЯКОВ”

Выпуск тринадцатый: Межвременье

«Октябрь» № 8: Кролик, беги!

С главным героем и повествователем «были» Ильи Бояшова «Кто не знает братца Кролика» случается занятное происшествие: бесшабашный младший брат «продает» его бизнесмену Аркаше (тому самому «братцу Кролику»). Нет-нет, не ждите истязаний и прочих ужасов: Аркаша – славный парень (хотя прожектер и подкаблучник). Вокруг богатенького «братца Кролика» собирается компания веселых ребят; «братец Кролик» водит ее по питерским ресторанам и знакомит со своими грандиозными планами. Завершается все продажей куриных окорочков с лотка…

Собственно говоря, сюжет бояшовского текста не так уж важен: не будь кроличьей истории, с героем всенепременно произошло бы что-то иное; не то что он специально ищет приключений себе на голову, приключения сами находят его, – вот и попадает чувак нежданно-негаданно то в дом к священнику, то в «эротическую сауну», то на пьянку омоновцев, то на больничную койку.

Пишет Бояшов легко и симпатично, умело прибегая к современному раскованному стилю. От «Братца Кролика» остается очень хорошее – счастливое – послевкусие. В сущности, «Братец Кролик» – сага о радости жизни, о ее хмельной сласти. И о ее тайной, подспудной горечи.

Документальная повесть Игоря Клеха «Хроники 1999 года» являет зримый контраст к бояшовской «были». Есть люди, живущие с ощущением «все будет хорошо» (таков Бояшов); и есть люди, всегда настроенные на худшее и рассказывающие в первую очередь о самом страшном, самом тяжелом в своей жизни. Мало того что повесть Клеха посвящена перипетиям, связанным со смертью его матери, мало всех бед и проблем, навалившихся на него в тот роковой год… Временами Клех отмечает события литературной и политической жизни 1999 года странным косым взглядом тихого пессимиста, как будто бы боковым зрением.

Впрочем, мрачная повесть Клеха ничуть не хуже лихого бояшовского опыта. Просто есть время разбрасывать камни, и есть время их собирать, есть время радоваться и время скорбеть – вот и все.

Остальные прозаические публикации восьмого номера «Октября» менее удачны. Повесть Александра Фуфлыгина «Ангелы над Израилем» – путевые заметки, поданные как бы от лица маленькой девочки. Мне кажется, Фуфлыгин избрал неудачный прием: путевые впечатления могут быть интересны лишь постольку, поскольку они пробуждают «взрослые» мысли у автора и у читателя. На долю же Фуфлыгина поневоле остались только расхожие туристские охи и ахи, к тому же поданные с раздражающей интонацией псевдодетского наивничанья, бебешничанья. Что касается «Коротких рассказов» Вячеслава Харченко, они временами занимательны, но как-то необязательны. Офисные фантазии, детские воспоминания, непритязательные ассоциации, бытовые зарисовки. Можно читать, а можно не читать.

Поэтическая программа «Октября» представлена двумя подборками «типично женских стихов» (знаю, что стихи не следует маркировать по гендеру их авторов, но ничего не могу поделать). Подборка Ирины Ермаковой («Перекресток») – поярче; у Ольги Кучкиной («Иная неизбежность») стихотворения чуть-чуть побледнее. Сказать о них что-то еше затруднительно: подборки невелики по объему.

В отделе критики «Октября» привлекает внимание пространная и горячая статья Сергея Сиротина «Русская фантастика: кризис концептуальности». Сиротин недоволен советской и нынешней отечественной фантастикой, ему там недостает… фантастики. То есть игры вольного ума, способного создавать миры, принципиально отличные от земного. Наших фантастов упорно тянет «на землю», в мораль и быт: антиутопия выворачивается поучающей притчей, в фэнтези лезет жаргон, русские мужики с водкой заселяют межгалактические пространства. Пафос выступления Сиротина представляется мне, мягко говоря, праздным (литература, даже научно-фантастичная литература – не более чем отражение реальности; а реальность ныне не способствует ученым забавам). Однако в основе статьи Сиротина – живая, внятная и саморазвивающаяся идея. Такое в современной литкритике встретишь редко.

Лучше уж критикам не выходить за пределы «жанровой литературы». Вот, к примеру, Дмитрий Бак длит свой проект «Сто поэтов начала столетия», пишет о тех поэтах, о которых положено писать, – о Белле Ахмадулиной, Юрии Арабове и Борисе Херсонском. Дмитрий Бак – филолог-профессионал. Но для того чтобы сделать жаркое из кролика, потребен кролик, а не кот или хомяк. Увы, некогда великолепная Ахмадулина в новом столетии стала тенью себя, Херсонский безнадежно вторичен, а поэзию Юрия Арабова вообще нечем помянуть. Но как скажешь об этом? Низзя! Вот и приходится интеллигентному Д. Баку вымучивать из себя комплименты. Как заметил поэт, «тонет муха в сладости в банке на окне, нету в этом радости ни мухе, ни мне».

«Новый мир» № 8: Маклаков, Загоскин, Леонов

Открывается августовский «Новый мир» циклом рассказов Евгения Шкловского «Поражение Маклакова». Нет, Маклаков – не политический деятель начала ХХ века, лидер партии кадетов. Маклаков – современный парень, успешный боксер, разочаровавшийся в своем спортивном мастерстве и ушедший в монастырь. Хотя на самом деле с Маклаковым все было сложнее. В рассказах Евгения Шкловского всегда все сложнее, чем кажется на первый взгляд. Евгений Шкловский – кропотливый исследователь микроскопических изменений, сдвигов, происходящих в отношениях между людьми. Он – въедливый человековед-аналитик, неутомимый коллекционер впечатляющей галереи психологических типов, и – в то же время – минималист. Или (воспользуюсь модным словечком) психолог-нанотехнолог.

Очевидно, что и Загоскин, фигурирующий в заглавии рассказа Дениса Гуцко «Виктор Загоскин боится летать», – не тот Загоскин, который написал «Юрия Милославского» (тем более что «Юрия Милославского» написал не Виктор, а Михаил Загоскин). Виктор Загоскин – мелкий служащий, выигравший льготную услугу от авиакомпании на бесплатные полеты. Теперь его посылают во все командировки, а у него – фобия на самолеты. Вдруг Виктора срочно вызывает к себе непутевый старший брат, живущий в другом городе. Виктор летит к брату, а у того ничего серьезного; так, дурь одна – неудовлетворенность собой, несчастная любовь и тому подобное. Назад Виктор Загоскин решает ехать поездом. Собственно говоря, это все. В чем же суть? Наверное, в том, что Денис Гуцко любит «акварельно-реалистическую» манеру письма, но она ему пока не слишком удается.

Не могу назвать удачной и биографию Леонида Леонова, созданную Захаром Прилепиным. Когда читал в предыдущем «Новом мире» ее первую порцию, сомневался в своем разочаровании. Вторая выборка глав из книги Прилепина («Леонид Леонов. “Игра его была огромна…”») не оставляет сомнений: не получилось. Притом – в значительной мере – не по вине автора.

«Дух времени» приучил нас рассматривать творчество всех советских писателей исключительно под соусом их взаимоотношений с властью. Прилепин протестует против такого подхода – но при этом следует именно ему. «Разве Леонов виноват, что его не расстреляли и не посадили?» – восклицает Прилепин, упорно желая доказать, что писатель не был сталинистом, что он время от времени попадал в опалу у власти. В ход идут и нападки критиков на Леонова, и рискованные пассажи из его произведений, и конспирологические построения, и тщательные исследования наградных списков, и даже доскональный анализ газетных «коллективных шаржей на литераторов».

Но позвольте! Кто из известных писателей сталинской поры не бывал в опале у Сталина? Даже Павленко и Алексея Николаевича Толстого Сталин приватно называл «международными шпионами». И у кого из писателей того времени не было фрондерских поползновений? Недавно в архиве Демьяна Бедного обнаружились злые эпиграммы на Сталина и Берию. Ну и что?

Малоэффективной «политологии» у Прилепина много, а литературоведения – с гулькин нос. И это вдвойне снижает ценность его добросовестной работы.

Завершается прозаический раздел восьмого «Нового мира» «Записями» Михаила Бутова – счастливым примером хорошей, качественной эссеистики.

Все поэтические публикации «Нового мира» достойны внимания. Вот – красочный и пышный православный фриз Станислава Минакова («Неизбежное небо»); насколько меня не впечатляет проза Минакова, настолько же мне нравятся его стихи. Вот – подчеркнуто простые (словно бы детские) строки Елены Гродской («Такой парадиз»). Вот – певуче-сверкающая, ностальгически-закатная, романсово-московская поэзия Юрия Ряшенцева («Говорящая рыба»). Отдельное слово – о подборке Вадима Месяца «Невидимый посох». Сюжет многих стихотворений Месяца длится в пространстве мифа – славянского, цыганского, древнескандинавского; Месяц – такой же «мифологический поэт», как, к примеру, Юрий Кузнецов. Но, в отличие от Кузнецова, Месяц воспринимает миф не структурно, а чувственно; он медленно входит в миф, словно в плотный осенний туман. Удивительна фактура стихов Месяца – тягучая, густая, прохладная, зачарованная.

Завершается поэтический раздел августовского «Нового мира» крайне странной публикацией «Уильям, потрясающий копьем», состоящей из двух частей. Одна часть – переводы стихотворений из английского сборника семнадцатого века «Жертва любви», посвященного супругам Рэтлендам; вторая – предисловие переводчика Виктора Куллэ. Как я понимаю, в нагрузку к переводам Куллэ вручил нам подзабытую сомнительную криптошекспироведческую теорию Ильи Гилилова (согласно этой теории, все тексты Шекспира были написаны Рэтлендами).

Этот номер «Нового мира» оказался богат на литературно-исторические конспирологические штудии, объектом которых стали не только Шекспир с Леонидом Леоновым, но и Маяковский. Отставной подполковник милиции Наталия Румянцева выдвинула свою версию гибели поэта и изложила ее в обстоятельной статье «Возможно, было так». По мнению Румянцевой, Маяковского застрелила Вероника Витольдовна Полонская (в порядке самообороны, защищаясь от любовных домогательств). Как же тогда быть с «завещанием Маяковского»? Очень просто: его подделали Брики. Зачем им это? Почему гибель Маяковского была безоговорочно названа и признана самоубийством? Отчего с Полонской не сделали ничего – ни в 1930 году, ни в 1937 году? Да оттого что и Маяковский, и Полонская, вестимо, были секретными агентами ОГПУ. Контора прикрыла убийство, дабы не вышла наружу какая-нибудь жуткая тайная информация. Вот ведь как все закручено…

По счастью, в «Новом мире» представлена не только парафилология, но и самая что ни на есть академическая филология. На страницах журнала впервые опубликованы «Письма Максимилиана Волошина к Маргарите Сабашниковой 1917–1923 годов», «Два неизвестных письма В. В. Розанова» и «Письма С. П. Боброва к А. П. Квятковскому». Спасибо всем публикаторам и научным комментаторам этих ценных исторических документов. Рядом – очередная колонка Аллы Латыниной («В оценке поздней оправдан будет каждый час…»). Латынина рецензирует биографию Ахматовой, написанную Аллой Марченко, и высоко оценивает ее, противопоставляя, с одной стороны, «слепому ахматовскому культу», с другой стороны – скандальной книге Тамары Катаевой «Анти-Ахматова».

Похоже, что «Новый мир» начинает постепенно превращаться в научный журнал «Вопросы литературоведения и паралитературоведения».

«Знамя» № 8: Парк имени Набокова

Прошу извинения у читателей – я не могу сказать, о чем роман Дмитрия Рагозина «Старый парк» и что это такое вообще. Между тем «Старый парк» – главная проза августовского «Знамени».

Перечитал роман Рагозина и второй раз, и третий – но так и не смог нащупать его сюжетную линию. Значит так, редакционный работник Горохов бродит по пустому старому парку, заходит то в шахматный домик, то в тир, выясняет отношения с возлюбленной Сильвией, натыкается на типов с фамилиями «Глазов», «Носов», «Ухов». Текст романа – нескончаемый поток сознания Горохова. Начинается «Старый парк» с упоминания некоей «плохо написанной рукописи». Возможно, блуждания Горохова – и есть сия рукопись. Однако завершается роман тем, что Горохов должен править ту самую рукопись. Какая-то лента Мебиуса, право слово…

Добавлю, что писан «Старый парк» «под Набокова» – в высшей мере аккуратно и изысканно (иногда чрезмерно изысканно – до комизма). Удивительные представления о Набокове у Рагозина, однако; ведь Владимир Владимирович был виртуозным мастером сюжетостроения и, в общем, не терпел щегольское «искусство для искусства». Для кого сотворен «Старый парк»? Не знаю. Не для меня, во всяком случае.

После рагозинско-гороховских парковых похождений с опаской открываешь последующую повесть Иосифа Гальперина «Страдательный залог». Она стартует с того, что маленький мальчик проваливается в зимний овраг. Текст повести объемист – он занимает несколько десятков страниц. Чем заниматься мальчику в овраге на десятки страниц? Ужели ему суждено стать «новой Лолитой»? Но нет, на следующей странице мальчик благополучно выбирается из оврага, и далее начинаются старые добрые «воспоминания о жизни» (кстати, довольно симпатичные, хотя и предсказуемые во всем, что касается политики). Уф! Пронесло! Не заморочил коварный Сирин журнал «Знамя». Есть еще порох в пороховницах, не исчерпались запасы еврейских мемуаров в редакционном портфеле «Знамени».

И это кстати, поскольку далее следует еще один эксперимент. Называется он – «Смирнова. Фаза 2». Ожидаешь супер-пупер-экстрамодернизма, синхрофазотрона и адронного коллайдера в одном флаконе – получаешь порцию сыроватой и довольно традиционной прозы от дамы из Германии. Из трех представленных текстов лучшее впечатление производит первый; это – реалистическо-психологическая новелла о компании приятелей, устраивающих «экстремальные хеппенинги» в метро. Остальное – менеджерская полуфантастика, маловразумительные диалоги. Такая вот фаза: тока в ней (почти) нет. Не цепляет и не шибает. В отличие от рассказов Сергея Говорухина («Ощущение родины») – сентиментальных, жестких, точных.

Поэзия августовского знамени… Подборка Беллы Ахмадулиной («Записка конюху») целиком состоит из посвящений разного рода. Само по себе это нестрашно (хотя отчего-то наводит грусть). Но проникновенную ахмадулинскую записку конюху с просьбой сменить имя жеребенка (с «Горгоны» на «Георгину») лучше было не подвергать публикации; это же Белла Ахмадулина, а не Рената Литвинова, елы-палы. Очень интересны подборки Андрея Кульбы («тьма, как мешок с воробьями») и Яниса Грантса («Купи топор»). У Кульбы встречаются превосходные находки на уровне отдельных строк и образов; однако его стихи – при всей их живой искренности – чуть вяловаты. В обаятельной поэзии Яниса Грантса есть показная мужиковатость – как ни странно, она напоминает не о грубом «Востоке», а о стильном «Западе», в ней имеет место что-то неизбывно европейское; в руках Грантса – не топор, а никелированный топорик. Есть и плохая весть: Аркадий Драгомощенко («Поскольку люблю скрип рам») стремительно деградирует как поэт – он уже выдает на-гора даже не «подстрочники», а претенциозно-бессвязные словесные наборы, притом косноязыкие.

«Петитные материалы» «Знамени» пестры. Добродушные «провинциальные очерки» Дмитрия Орлова («Тверская глухомань»). Два литотчета – «Русские авторы в европейском тумане» Натальи Ивановой (международные книжные ярмарки в Лондоне и Праге) и «Павлодар: на фоне Иртыша» Ольги Григорьевой (современная русскоязычная литература в Северном Казахстане). Тривиальности Владимира Крюкова под заголовком «Опыт самоопределения» (шестидесятники, семидесятники, российская интеллигенция в советской и постсоветской действительности). Летопись событий августа 1991 года от Олега Мороза («Записки августовского демонстранта»), ныне – после 1993-го и других годов – выглядящая немного трогательно («как молоды мы были, как искренно любили, как верили в себя…»). Два текста к юбилею Н. В. Гоголя. Светлана Шишкина-Шипунова («Ревизоры и городничие. От Гоголя до наших дней») в виду «Ревизора» рассуждает о коррупции в России; Николай Васильевич сказал бы – «разводит на бобах, будто Коробочка какая». Артем Скворцов («Апология сумасшедшего Кые-Кые, или выбранные места из философической переписки с классиком») старательно сопоставляет безумца из стихотворения Олега Чухонцева с Чичиковым. На то она филология, чтобы сравнить кого угодно с кем угодно – хоть Чичикова с Наполеоном и капитаном Копейкиным зараз. С каждым новым номером «Знамени» мне все сильнее мнится, что журнальную рубрику «Год Гоголя» пора переименовывать в рубрику «Гоголевские персонажи о Гоголе».

Отдельное слово – о тексте Владимира Шарова «Памяти Пролетарской Силы»…

В издательстве «Лимбус Пресс» выходит «альтернативный учебник литературы для средней школы». Современным известным писателям поручили написать о классиках; Шарову достался, конечно же, Андрей Платонов. У Шарова о Платонове получилось лучше, чем у Прилепина о Леонове, – потому что Шаров подошел к своему герою не с политическо-номенклатурной, а с идеологической точки зрения, он попытался вскрыть корни идеологии Платонова – и решил поставленную задачу не без убедительности. Одна загвоздка: Платонов в итоге получился слишком похож на Шарова. Спору нет, говоря о Платонове, нельзя не сказать о русском гностицизме, об эсхатологизме «народного христианства», о хлыстах и старообрядцах, о Федорове и «федоровцах». Однако все же весь Платонов не сводится к этому. Я пересмотрел знаменитый учебник литературы 1991 года под редакцией Ф. Кузнецова (своеобразный коррелят книги «Лимбус Пресс»). Там В. Чалмаев сказал о Платонове примерно то же, что и Шаров, – но куда более многосторонне. Замечу: в любом случае – желаю успехов лимбуспрессовскому проекту.

В целом все рассмотренные литжурналы августа производят впечатление межвременья, пересменки. Даже не знаю, какую из публикаций этих журналов можно назвать лучшей. Наверное, все-таки «быль» Ильи Бояшова.